Главная » Книги

Волошин Максимилиан Александрович - Воспоминания о Максимилиане Волошине, Страница 13

Волошин Максимилиан Александрович - Воспоминания о Максимилиане Волошине



ым следам, - не знаю. Исчезло. Помню только: вход в Аид 44.
   Об Орфее я впервые, ушами души, а не головы, услышала от человека, которого - как тогда решила - первого любила, ибо надо же установить первого, чтобы не быть потом в печальной необходимости признаться, что любил всегда или никогда. Это был переводчик Гераклита и гимнов Орфея *. От него я тогда и уехала в Коктебель, не "любить другого", а не любить - этого. И уже перестрадав, отбыв - вдруг этот вход в Аид, не с ним!
   * Нилендер Владимир Оттонович (1883-1965) - поэт и переводчик.
  
   И в ответ на мое молчание о нем - так издалека - точно не с того конца лодки, а с конца моря:
   - В Аид, Марина, нужно входить одному. И ты одна вошла, Марина, я - как эти турки, я не в счет, я только средство, Марина, как эти весла...
   Забыла я или не забыла переводчика гимнов Орфея - сама не знаю. Но Макса, введшего меня в Аид на деле, введшего с собой и без себя, - мне никогда не забыть. И каждый раз, будь то в собственных стихах или на "Орфее" Глюка, или просто слово Орфей - десятисаженная щель в скале, серебро морской воды на скалах, смех турок при каждом удачном весловом заносе - такой же высокий, как всплеск 45...
   Сколькие водили меня по черным ходам жизни, заводили и бросали, - выбирайся как знаешь. Что я в жизни видела, кроме черного хода? и чернейших людских ходов?
   А вот что: вход в Аид!
   Еще одно коктебельское воспоминание. Большой поход 46, на этот раз многолюдный. По причуде бесед и троп и по закону всякой русской совместности, отбились, разбрелись, и вот мы с Максом, после многочасового восхождения - неизвестно на какой высоте над уровнем моря, но под самым уровнем неба, с которого непосредственно нам на головы льет сильный отвесный дождь, на пороге белой хаты, первой в ряду таких же белых.
   - Можно войти переждать грозу?
   - Можно, можно.
   - Но мы совершенно мокрые.
   - Можно ошаг посушить.
   Так как снять нам нечего: Макс в балахоне, а я в шароварах, садимся мокрые в самый огонь и скромно ждем, что вот-вот его загасим. Но старушка в белом чепце подбрасывает еще кизяку. Огонь дымит, мы дымимся.
   - Как барышня похош на свой папаш! (Старичок.)
   Макс авторски-скромно:
   - Все говорят.
   - А папаш (старушка) ошень похош на свой дочк. У вас много дочк?
   Макс уклончиво:
   - Она у меня старшая.
   - А папаш и дочк ошень похош на свой царь.
   Следим за направлением пальца и сквозь дым очага и пар одежды различаем Александра III, голубого и розового, во всю стену.
   Макс:
   - Этот царь тоже папаш: нынешнего царя и дедушка будущего.
   Старичок:
   - Как вы хорошо сказаль: дэдушек будущий! Дай бог здорофь и царь, и папаш, и дочк!
   Старушка, созерцательно:
   - А дочк ф панталон.
   Макс:
   - Так удобнее лазить по горам.
   Старичок, созерцательно:
   - А папаш в камизоль.
   Макс, опережая вопрос о штанах:
   - А давно вы здесь живете?
   Старички (в один голос):
   - Дафно. Сто и двадцать лет.
  
   Колонисты времен Екатерины.
   ...Полдневных походов было много, больше чем полуночных. Полночные были приходы - после дня работы и, чаще уединенных, восхождений на Карадаг или другую гору - полночные приходы к друзьям, рассеянным по всему саду. Я жила в самой глубине 47. Но тут не миновать коктебельских собак. Их было много, когда я приехала, когда я пожила, то есть обжилась, их стало - слишком много. Их стало - стаи. Из именных помню Лапко, Одноглаза и Шоколада 48. Лапко - орфография двойная: Лапко от лапы и Лобко от лоб, оправдывал только последнюю, от лба, ибо шел на тебя лбом, а лапы не давал. Сплошное: иду на вы. Это был крымский овчар, что то же, огромный волк, порода, которую только в издевку можно приставлять к сторожбе овец. Но, слава богу, овец никаких не было. Был огромный красавец-волк, ничего и никого не стороживший и наводивший страх не на овец, а на людей. Не на меня. Я сразу, при первом его надвижении лбом, взяла его обеими руками за содрогающиеся от рычания челюсти и поцеловала в тот самый лоб, с чувством, что целую, по крайней мере, Этну. К самому концу лета я уже целовала его без рук и в ответ получала лапу. Но каждый следующий приезд - та же гремящая морда под губами, - Лапко меня за зиму забывал наглухо, и приходилось всю науку дружбы вбивать - вцеловывать ему сызнова. Таков был Лапко. Вторым, куда менее казистым, был Одноглаз, существо совершенно розовое от парши и без никаких душевных свойств, кроме страха, который есть свойство физическое. Третий был сын Одноглаза (оказавшегося Одноглазкой) - Шоколад, в детстве дивный щенок, позже - дикий урод. Остальных никак не звали, потому что они появлялись только ночью и исчезали с зарей. Таких были - сонмы. Но - именные и безымянные - все они жили непосредственно у моего дома, даже непосредственно у порога. И вот однажды утром, на большой террасе, за стаканом светлого чая с бубликом и даже без бублика (в Коктебеле ели плохо, быстро и мало, также, как спали), Макс мне: "Марина! ты знаешь, что я к тебе вечером шел" (вечером на коктебельском языке означало от полуночи до трех). - "Как - шел?" - "Да, шел и не дошел. Ты расплодила такое невероятное количество... псов, что я всю дорогу шел по живому, то есть по каким-то мертвым телам, которые очень гнусно и грозно рычали. Когда же я, наконец, протолкался через эту гущу и захотел ступить к тебе на крыльцо, эта гуща встала и разом, очень тихо, оскалила зубы. Ты понимаешь, что после этого..."
   Никогда не забуду, как я в полной черноте ночи, со всего размаху кинувшись на раскинутое плетеное кресло, оказалась лежащей не на раскидном кресле, а на огромной собаке, которой тут же была сброшена - и с нее и с шезлонга.
   Макс собак не то чтобы любил. Не любил, но убеждена, что без людей с собакой, с тем же Лапко, беседовал совершенно как со мной, вовсе не интонациями, а словами, и не пропуская ни одного. К примеру, выгоняя Одноглаза с плантажа: "Одноглаз! Я тебе советую убираться, пока тебя не видела мама", - так же подняв палец, не повышая голоса, холодно, как когда выгонял с плантажа мальчишку. И Одноглаз так же слушался, как мальчишка: не от страха мамы, а от священного страха Макса. Для Макса собака была человеком, сам же Макс был больше чем человеком. И Одноглаз Макса слушался не как родного бога, а как чужого бога. Никогда не помню, чтобы Макс собаку гладил, для него погладить собаку было так же ответственно, как погладить человека, особенно чужого! Лапко, самая надменная, хмурая и несобачья из коктебельских собак, ибо был волк, нехотя, за версту назад, но за Максом - ходил. В горах высоко жили овчары, разрывавшие на части велосипедиста и его велосипед. Когда Макс был вдвое моложе и тоньше, он тоже был велосипедист с велосипедом. И вот однажды - нападение: стая овчаров на велосипед с велосипедистом. А пастух где-то на третьем холму, профилем в синей пустоте, изваянием, как коза. Овец - ни следу... "Как же ты, Макс, отбился?" - "Не буду же я, в самом деле, драться с собаками! А я с ними поговорил".
   Если Керенского когда-то, в незлую шутку, звали Главноуговаривающим, то настоящим главноуговаривающим был Макс - и всегда успешным, ибо имел дело не с толпами, а с человеком, всегда одним, всегда с глазу-на-глаз: с единоличной совестью или тщеславием одного. И будь то комиссар, предводитель отряда, или крымский овчар, вожак стаи, - успех был обеспечен. Уговоры, полагаю, происходили вот как:
   Макс, отведя самого лютого в сторону:
   - Ты, как самый умный и сильный, скажи, пожалуйста, им, что велосипед, во-первых, невкусен, во-вторых, мне нужен, а им нет. Скажи еще, что очень неприлично нападать на безоружного и одинокого. И еще непременно напомни им, что они овчары, то есть должны стеречь овец, а не волки, - то есть не нападать на людей. Теперь позволь мне пожать твою благородную лапу и поблагодарить за сочувствие (которое, пока что, вожак изъявил только рычанием).
   Так ли уж убежден был Макс в человечности овчара или озверевшего красного или белого командира, во всяком случае он их в ней убеждал. Не сомневаюсь, что когда, годы спустя, к его мирной мифической даче подходили те или иные банды, первым его делом, появившись на вызовы, было длительное молчание, а первым словом:
   - Я бы хотел поговорить с кем-нибудь одним, - желание всегда лестное и требование всегда удовлетворимое, ибо во всякой толпе есть некий (а иногда даже несколько), ощущающий себя именно тем одним. Успех его уговоров масс был только взыванием к единственности.
   Чтобы кончить о собаках. Два года спустя - я ту зиму жила в Феодосии - редкий праздник явления Макса, во всем тирольском рубчатом - как мельник, или сын мельника, или Кот в сапогах.
   - Марина! А я к тебе гостей привел. Угадай! Скорей, скорей! Они очень волнуются.
   Выбегаю. За спиной Макса - от крыльца до калитки, в три сторожевых поста, в порядке старшинства и красоты: Лапко - Одноглаз - Шоколад.
   - Марина! Ты очень рада? Ты ведь по ним соскучилась?
   Нужно знать всю непонятность для Макса такого моего скучанья и степень уродства Шоколада и Одноглаза, с которыми ему пришлось идти через весь город, чтобы по достоинству оценить этот приход и привод.
   В революцию, в голод, всех моих собак пришлось отравить, чтобы не съели болгары или татары, евшие похуже. Лапко участи избежал, ибо ушел в горы - сам умирать. Это я знаю из последнего в Москве письма Макса, того, с которым ходила в Кремль, по вызову Луначарского, доложить о голодающих писателях Крыма 49
   ...К зиме этого собачьего привода относится единственная наша новогодняя встреча с Максом за всю нашу дружбу. Выехали в метель, Сережа Эфрон, моя сестра Ася и я. В такой норд-ост никто бы не повез, а пешком восемнадцать верст и думать нечего - сплошной сногосшиб. И так бы Макс нас и не дождался, если бы не извозчик Адам, знавший и возивший Макса еще в дни его безбородости и половинного веса и с тех пор, несмотря на удвоенный вес и цены на феодосийском базаре, так и не надбавивший цены. Возил, можно сказать, даром - и с жаром. Взгромоздились в податливый разлатый рыдван, Адам накрыл чем мог - поехали. Поехали и стали. Лошади на свежем снегу скользили, колеса не скользили, но чего не могут древнее имя Адам, пара старых коней и трое неудержимых седоков, которым всем вместе пятьдесят четыре года. Так или иначе, до заставы доехали. Но тут-то и начинались те восемнадцать верст пространства - между нами и Максиной башней, нами и новым 1914 годом. Метель мела, забивала глаза и забивалась не только под кожаный фартук, но и под собственную нашу кожу, даже фартуком не ощущаемую. Норд-ост, ударив в грудь, вылетал между лопаток, ни тела, ни дороги, никакой достоверности не было: было поприще норд-оста. Нет, одна достоверность была: достоверная снеговая стена спины Адама, с появлявшейся временами черно-белой бородой: "Что, как, панычи, живы?"
   Холодно не было, нечему было, ничего не было, ехали голые веселые души, которым не страшно вывалиться, которым ничего не делается. "Ася!" - "Да, Марина, так будем ехать после смерти!" Ехала, впрочем, еще веская достоверная корзина, с которой всё делается и которой есть чем вывалиться. Если мы тогда - все с конями, с повозкой, с Адамом - не сорвались в небо, то только из-за новогоднего фрахта Максиного любимого рислинга, который нужно было довезти.
   А этот смех! Как метель - мела, так мы от смеха - мотались, как норд-ост - налетал, так смех из нас - вылетал. Метель вожатого из "Капитанской дочки". И у Адама та же борода!
   Не вывалил норд-ост, не выдал Адам. Дом. Огонь. Макс.
   - Сережа! Ася! Марина! Это - невозможно. Это - невероятно.
   - Макс, а разве ты забыл:
   Я давно уж не приемлю чуда,
   Но как сладко видеть: чудо - есть!
   Тройным чудом, то есть тремя мокрыми чудами выпрастываемся из повозки, метели, корзины, вожжей, стоим в жаркой Максиной мастерской, обтекаем лужами. Поим рислингом Адама так же щедро, как он нынче вечером будет поить коней.
   Макс совсем один, Е. О. в Москве. Дом нетопленый, ледяной и нежилой - что мрачнее летних мест зимою, прохладных синих от лета белых стен - в мороз? - Море еще ближе, чем было, ворочается у изножья башни, как зверь. Мы на башне. Башня - маяк. Но нужно сказать о башне. Была большая просторная комната, со временем Макс надстроил верх, а потолок снял 50, - получилась высота в два этажа и в два света. Внизу была мастерская, из которой по внутренней лестнице наверх, в библиотеку, расположенную галереей. Там же Макс на чьем-то рыжем, цвета песка и льва, спал. На вышке башни, широкой площадке с перилами, днем, по завистливому выражению дачников, "поклонялись солнцу", то есть попросту лежали в купальных костюмах, мужчины и дамы отдельно, а по ночам, в той же передаче дачников, "поклонялись луне", то есть беседовали и читали стихи.
   Мастерская пустая, только мольберт и холсты, верх, с подавляющей головою египтянки Таиах, полон до разрыва. Много тысяч томов книг, чуда и дива из всех Максиных путешествий - скромные ежедневные чуда тех стран, где жил: баскский нож, бретонская чашка, самаркандские четки, Севильские кастаньеты - чужой обиход, в своей стране делающийся чудом, - но не только людской обиход, и морской, и лесной, и горный, - куст белых кораллов, морская окаменелость, связка фазаньих перьев, природная горка горного хрусталя...
   В башне жара. Огромный Макс носится вверх и вниз с чашками без ручек и с ножами без черенков.
   - Мама, уезжая, все заперла, чтобы не растащили, а кому растаскивать? - собаки вилками не едят.
   - Макс, а где же...
   - Все на даче Юнге *, потому что, ты знаешь, от меня и объедков не остается (делая страшные глаза): Je mange tout! **. Пожили, пожили со мною недели две и, видя, что это верная голодная смерть, ушли к Юнге. Просыпаюсь - ни одной.
   * Юнге Екатерина Федоровна (урожд. Толстая, 1843-1913) - художница, переводчица, друг Волошиных.
   ** Я ем всё (франц.).
  
   Красное жерло и вой чугунной печки. Но об этой печке - рассказ. До моего знакомства с Волошиными Е. О. и Максу по летам, когда съезжались, прислуживала пара: татарин и его жена, с татарским именем, в Максином переводе Животея. Животея эта была старая, тощая и страшная: татарин решил жениться на молодой. Некоторые антропософские девушки, гостившие тогда у Макса, стали татарина уговаривать: "Как тебе не стыдно! Она тебе так предана, ты всю жизнь с нею прожил, и теперь хочешь, жениться на молодой. Разве молодость важна? Красота важна? Важна душа, Селим, понимаешь. Душа, которая всегда полна и всегда молода!" Татарин слушал, слушал и, поняв, что они указывают ему на то, что он не может внести калыма за невесту: "Твоя правда, баришня, бедному человеку и с душой жить приходится".
   Эта самая душа, с которой бедному человеку приходится жить, была страшная воровка, по-научному сказали бы: клептоманка, по-народному - сорока. Макс задумал ставить печь. Сам купил, сам принес, сам стал ставить. Поставил. Зажег. Весь дым в дом. Ничего, в первый раз, обживется. На второй и третий день, - дымит, как паровоз! Думал, гадал, главное нюхал, проверил трубы, колена - разгадки нет. И вдруг озарение: Животея! Бежит, бычьи опустив голову, в ее камору; лезет под кровать, в самую ее грабиловку, - в самой глубине - колено, крохотное, не колено, а коленце, самое необходимое, то. "Зачем же ты взяла, Животея? - Молчит. - Зачем оно тебе? - Молчит. - Ты понимаешь, что я из-за тебя мог угореть. Умереть". Та молча перекатывает на желтом лице черные бусы-глаза. Рассказывают, что Макс от обиды - плакал.
   Глядим в красное жерло чугуна, загадываем по Максиной многочитанной Библии на Новый, 1914 год. За трехгранником окна - норд-ост. Море бушует и воет. Печка бушует и воет. Мы на острове. Башня - маяк. У Макса под гигантской головой Таиах его маленькие преданные часики. Что бы они ни показывали - правильно, ибо других часов нет. Еще двадцать минут, еще пятнадцать минут. "Давай погадаем, доехал Адам или нет". С некоторой натяжкой и в несколько иносказательной форме выходит, что доехал. Еще десять минут. Еще пять. Наполняем и сдвигаем три стакана и одну чашку и пьем за Новый - 1914-й - тогда еще не знали, какой - первый из каких годов - год. И Ася: "Макс, ты не находишь, что странно пахнет?" - "Здесь всегда так пахнет, когда норд-ост". Читаем стихи. Макс, я. Стихов, как всегда, много, особенно у меня.
   И - что это? Из-под пола, на аршин от печки, струечка дыма. Сначала думаем, что заметает из печки. Нет, струечка местная, именно из данного места пола - и странная какая-то, легкими взрывами, точно кто-то, засев под полом, пускает дымные пузыри. Следим. Переглядываемся, и Сережа, внезапно срываясь:
   - Макс, да это пожар! Башня горит!
   Никогда не забуду ответного, отсутствующего лица Макса, лица, с которого схлынула всякая возможность улыбки, его непонимающих-понимающих глаз, сделавшихся вдруг большими.
   - Внизу ведро? Одно?
   - Неужели же ты думаешь, Сережа, что можно затушить ведрами?
   Мчимся - Сережа, Ася, я - вниз, достаем два ведра и один кувшин, летим, гремя жестью в руках и камнями из-под ног, к морю, врываемся, заливая лестницу - и опять к морю, и опять на башню...
   Дым растет, уже два жерла, уже три. Макс, как сидел, так и не двинулся. Внимательно смотрит на огонь, всем телом и всей душой. Этот пожар - конец всему. В секундный перерыв между двумя прибегами, кто-то из нас:
   - Да неужели ты не понимаешь, что сгореть не может. Ну??
   И в ответ - первый проблеск жизни в глазах. Очнулся! Проснулся.
   - Мы - водой, а ты... Да ну же!
   И опять вниз, в норд-ост, гремя и спотыкаясь, в явном сознании, что раз мы - только водой, так эта вода быть - должна.
   И на этот раз, взбежав - молниеносное видение Макса, вставшего и с поднятой - воздетой рукой, что-то неслышно и раздельно говорящего в огонь.
   Пожар - потух. Дым откуда пришел, туда и ушел. Двумя ведрами и одним кувшином, конечно, затушить нельзя было. Ведь горело подполье! И давно горело, ибо запах, о котором сказала Ася, мы все чувствовали давно, только за радостью приезда, встречи года, осознать не успели.
   Ничего не сгорело: ни любимые картины Богаевского, ни чудеса со всех сторон света, ни египтянка Таиах, не завилась от пламени ни одна страничка тысячетомной библиотеки. Мир, восставленный любовью и волей одного человека, уцелел весь. Хозяин здешних мест, не пожелавший спасти одно и оставить другое, Максимилиан Волошин, и здесь не пожелавший выбрать и не смогший предпочесть, до того он сам был это всё, и весь в каждой данной вещи, Максимилиан Волошин сохранил всё 51.
   Что наши ведра? Только добрая воля тех, кто знает, что он огня не остановит подъятием руки, что ему руки даны - носить. Только выход энергии: когда горит - не сидеть руки сложа.
   Самое замечательное в этой примечательной новогодней ночи, что мы с Асей, принеся очередное, уже явно ненужное ведро, внезапно и каменно заснули. Каждая, где стояла. Так потихонечку и сползли. И до того заспались, что, увидев над собой широченную во все лицо улыбку Макса - в эту секунду лицо равнялось улыбке и улыбка - лицу, - невольно зажмурились от него, как от полдневного солнца.
  
   МАКС И СКАЗКА
   Чем глубже я гляжусь в бездонный колодец памяти, тем резче встают мне навстречу два облика Макса: греческого мифа и германской сказки. Гриммовской сказки. Добрый людоед, ручной медведь, домовитый гном и, шире: дремучий лес, которым прирученный медведь идет за девушкой, - Макс был не только действующим лицом, но местом действия сказки Гримма. Медведь-Макс за Розочкой и Беляночкой пробирался по зарослям собственных кудрей 52.
   Помню картинку над своей детской кроватью: в лесу, от роста лежащего кажущемуся мхом, в мелком и курчавом, как мох, лесу, на боку горы, как на собственном, спит великан. Когда я десять лет спустя встретила Макса, я этого великана и этот лес узнала. Этот лес был Макс, этот великан был Макс. Так, через случайность детской картинки над кроватью, таинственно восстанавливается таинственная принадлежность Макса к германскому миру, моим тем узнаванием в нем Гримма - подтверждается. О германской крови Макса я за всю мою дружбу с ним не думала, теперь, идя назад к истокам его прародины и моего младенчества - я эту кровь в нем знаю и утверждаю.
   В его физике не было ничего русского. Даже курчавые волосы его (в конце концов не занимать-стать: у нас все добрые молодцы и кучера курчавые) за кучерские не сошли. (Свойство русского русого волоса - податливость, вьются как-то от всего, у Макса же волос был неукротимый.) И такие ледяные голубо-зеленые глаза никогда не сияли под соболиными бровями ни одного доброго молодца. Никому и в голову не приходило наградить его "богатырем". Богатырь прежде всего тяжесть (равно как великан прежде всего скорость). Тяжесть даже не физическая, а духовная. Физика, ставшая психикой. Великан - шаг, богатырь - вес. Богатырь и по земле ступить не может, потому что провалится, ее, землю, провалит. Богатырю ничего не остается, кроме как сидеть на коне и на печке сиднем. (Один даже от собственной силы, то есть тяжести, ушел в землю, сначала по колено, потом по пояс, а потом совсем.) Сила богатыря есть сила инерции, то есть тяжесть. В Максе ни сидня, ни тяжести, ни богатыря. Он сам был конь! Помню, как на скамейке перед калиткой - я сидела, он стоял - он, читая мне свой стих, кончающийся названием греческих островов, неожиданно - Наксос - прыжок, Делос - прыжок и Микэн - до неба прыжок! 53
   Его веское тело так же не давило землю, как его веская дружба - души друзей. А по скалам он лазил, как самая отчаянная коза. Его широкая ступня в сандалии держалась на уступе скалы только на честном слове доверия к этой скале, единстве с этой скалой.
   Еще особенность наших сказок: полное отсутствие уюта: страшные - скрызь. Макс же в быту был весь уют. И чувство, которое он вызывал даже в минуты гнева, был тот страх с улыбкой, сознание, что хорошо кончится, которое неизменно возбуждают в нас все гриммовские великаны и никогда не возбудит Кащей или другое какое родное чудовище. Ибо гнев Макса - как гнев божества и ребенка - мог неожиданно кончиться смехом - дугой радуги! Гнев же богатыря неизменно кончается ударом по башке, то есть смертью. Макс был сказка с хорошим концом. Про Макса, как про своего сына, - кстати, в детстве они очень похожи, - могу сказать, что:
   ...славянской скуки -
   Ни тени в красоте твоей! 54
   Позднеславянской, то есть интеллигентской.
   Физика Макса была широкими воротами в его сущность, физическая обширность - только введением в обширность духовную, физический жар его толстого тела только излучением того светового и теплового очага духа, у которого все грелись, от которого все горели; вся физическая сказочность его - только входом и вводом в тот миф, который был им и которым он был.
   Но этим Макс и сказка не исчерпан. Это действующее лицо и место действия сказки было еще и сказочник: мифотворец. О, сказочник прежде всего. Не сказитель, а слагатель. Отношение его к людям было сплошное мифотворчество, то есть извлечение из человека основы и выведение ее на свет. Усиление основы за счет "условий", сужденности за счет случайности, судьбы за счет жизни. Героев Гомера мы потому видим, что они гомеричны. Мифотворчество: то, что быть могло и быть должно, обратно чеховщине: тому, что есть, а чего, по мне, вовсе и нет. Усиление основных черт в человеке вплоть до видения - Максом, человеком и нами - только их. Всё остальное: мелкое, пришлое, случайное, отметалось. То есть тот же творческий принцип памяти, о которой, от того же Макса, слышала: "La memoire a bon gout" *, то есть несущественное, то есть девяносто сотых - забывает.
   * У памяти хороший вкус (франц.)
  
   Макс о событиях рассказывал, как народ, а об отдельных людях, как о народах. Точность его живописания для меня всегда была вне сомнения, как несомненна точность всякого эпоса. Ахилл не может быть не таким, иначе он не Ахилл. В каждом из нас живет божественное мерило правды, только перед коей прегрешив человек является лжецом. Мистификаторство, в иных устах, уже начало правды, когда же оно дорастает до мифотворчества, оно - вся правда. Так было у Макса в том же случае Черубины. Что не насущно - лишне. Так и получаются боги и герои. Только в Максиных рассказах люди и являлись похожими, более похожими, чем в жизни, где их встречаешь не так и не там, где встречаешь не их, где они просто сами-не-свои и - неузнаваемы. Помню из уст Макса такое слово маленькой девочки. (Девочка впервые была в зверинце и пишет письмо отцу:)
   - Видела льва - совсем не похож.
   У Макса лев был всегда похож. Кстати, чтобы не забыть. У меня здесь, в Кламаре, на столе, на котором пишу, под чернильницей, из которой пишу, тарелка. Столы и чернильницы меняются, тарелка пребывает, вывезла ее в 1913 году из Феодосии и с тех пор не расставалась. В моих руках она стала еще на двадцать лет старше. Тарелка страшно тяжелая, фаянсовая, старинная, английская, с коричневым побелу бордюром из греческих героев и английских полководцев. В центре лицо, даже лик: лев. Собственно, весь лев, но от величины головы тело просто исчезло. Грива, переходящая в бороду, а из-под гривы маленькие белые сверла глаз. Этот лев самый похожий из всех портретов Макса. Этот лев - Макс, весь Макс, более Макс, чем Макс. На этот раз жизнь занялась мифотворчеством.
   Один-единственный пример на живой мне. В первый же день приезда в Коктебель - о драгоценных камнях его побережья всякий знает - есть даже бухта такая: Сердоликовая, - в первый день приезда в Коктебель я Максу: "М. А., как вы думаете, вы могли бы отгадать, какой мой самый любимый камень на всем побережье?" И уже час спустя, сама о себе слышу: - "Мама! Ты знаешь, что мне заказала М. И.? Найти и принести ей ее любимый камень на всем побережье!" Ну, не лучше ли так и не больше ли я? Я была тот черновик, который Макс мгновенно выправил.
   Острый глаз Макса на человека был собирательным стеклом, собирательным - значит зажигательным. Всё, что было своего, то есть творческого, в человеке, разгоралось в посильный костер и сад. Ни одного человека Макс - знанием, опытом, дарованием - не задавил. Он, ненасытностью на настоящее, заставлял человека быть самим собой. "Когда мне нужен я - я ухожу, если я к тебе прихожу - значит, мне нужен ты". Хотела было написать "ненасытность на подлинное", но тут же вспомнила, даже ушами услышала: "Марина! Никогда не употребляй слово "подлинное". - "Почему? Потому что похоже на подлое?" - "Оно и есть подлое. Во-первых, не подлинное, а подлинное, подлинная правда, та правда, которая под линьками, а линьки - те ремни, которые палач вырезает из спины жертвы, добиваясь признания, лжепризнания. Подлинная правда - правда застенка".
   Всё, чему меня Макс учил, я запомнила навсегда.
   Итак, Макс, ненасытностью на настоящее, заставлял человека быть самим собой. Знаю, что для молодых поэтов, со своим, он был незаменим, как и для молодых поэтов - без своего. Помню, в самом начале знакомства, у Алексея Толстого литературный вечер. Читает какой-то титулованный гвардеец: луна, лодка, сирень, девушка... В ответ на это общее место - тяжкое общее молчание. И Макс вкрадчиво, точно голосом ступая по горячему: "У вас удивительно приятный баритон. Вы - поете?" - "Никак нет". - "Вам надо петь, вам непременно надо петь". Клянусь, что ни малейшей иронии в этих словах не было; баритону, действительно, надо петь.
   А вот еще рассказ о поэтессе Марии Паппер.
   - М. И., к вам еще не приходила Мария Паппер?
   - Нет.
   - Значит, придет. Она ко всем поэтам ходит: и к Ходасевичу, и к Борису Николаевичу *, и к Брюсову.
   * Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев).
  
   - А кто это?
   - Одна поэтесса. Самое отличительное: огромные, во всякое время года, калоши. Обыкновенные мужские калоши, а из калош на тоненькой шейке, как на спичке, огромные темные глаза, на ниточках, как у лягушки. Она всегда приходит с черного хода, еще до свету, и прямо на кухню. "Что вам угодно, барышня?" - "Я к барину". - "Барин еще спят". - "А я подожду". Семь часов, восемь часов, девять часов. Поэты, как вы знаете, встают поздно. Иногда кухарка, сжалившись: "Может, разбудить барина? Если дело ваше уж очень спешное, а то наш барин иногда только к часу выходит. А то и вовсе не встают". - "Нет, зачем, мне и так хорошо". Наконец, кухарка, не вытерпев, докладывает: "К вам барышни одни, гимназистки или курсистки, с седьмого часа у меня на кухне сидят, дожидаются". - "Так чего ж ты, дура, в гостиную не провела?" - "Я было хотела, а оне: мне, мол, и здеся хорошо. Я их и чаем напоила - и сама пила, и им налила, обиды не было".
   Наконец встречаются: "барин" и "барышня". Глядят: Ходасевич на Марию Паппер, Мария Паппер на Ходасевича. "С кем имею честь?" - Мышиный голос, как-то всё на и: "А я - Мария Па-аппер". - "Чем могу служить?" - "А я стихи-и пи-ишу..."
   И неизвестно откуда, огромный портфель, департаментский. Ходасевич садится к столу, Мария Паппер на диван. Десять часов, одиннадцать часов, двенадцать часов. Мария Паппер читает. Ходасевич слушает. Слушает - как зачарованный! Но где-то внутри - пищевода или души, во всяком случае, в месте, для чесания недосягаемом, зуд. Зуд всё растет, Мария Паппер всё читает. Вдруг, нервный зевок, из последних сил прыжок, хватаясь за часы: "Вы меня - извините - я очень занят - меня сейчас ждет издатель - а я - я сейчас жду приятеля". - "Так я пойду-у, я еще при-иду-у".
   Освобожденный, внезапно поласковевший Ходасевич:
   - У вас, конечно, есть данные, но надо больше работать над стихом...
   - Я и так все время пи-ишу...
   - Надо писать не все время, а надо писать иначе...
   - А я могу и иначе... У меня есть...
   Ходасевич, понимая, что ему грозит:
   - Но, конечно, вы еще молоды и успеете... Нет, нет, вы не туда, позвольте я провожу вас с парадного...
   Входная дверь защелкнута, хозяин блаженно выхрустывает суставы рук и ног, и вдруг - бурей - пронося над головой обутые руки - из кухни в переднюю - кухарка:
   - Ба-а-арышни! Ба-арышни! Ай, беда-то какая! Калошки забыли!
   ...Вы знаете, М. И., не всегда так хорошо кончается, иногда ей эти калоши летят вслед... Иногда, особенно если с верхнего этажа, попадают прямо на голову, но на голову или на ноги, Ходасевич или (скромно) со мной тоже было - словом: неделю спустя сидит поэт, пишет сонет... "Барин, а барин?" - "Что тебе?" - "Там к вам одне барышни пришли, с семи часов дожидаются.. Мы с ними уже два раза чайку попили... Всю мне свою жизнь рассказали... (Конфузливо.) Писательницы".
   Так, некоторых людей Макс возводил в ранг химер Книжку ее мне Макс принес. Называлась "Парус" Из стихов помню одни:
   Во мне кипит, бурлит волна
   Горячей крови семитической,
   Я вся дрожу, я вся полна
   Заветной тайны эстетической.
   Иду я вверх, иду я вниз,
   Я слышу пенье разнотонное, -
   Родной сестрой мне стала рысь,
   А братом озеро бездонное.
  
   И еще такое четверостишие:
   Я великого, нежданного,
   Невозможного прошу,
   И одной струей желанного
   Вечный мрамор орошу 55
   Сказка у него была на всякий случай жизни, сказкой он отвечал на любой вопрос. Вот одна, на какой-то - мой:
   Жил-был юноша, царский сын. У него был воспитатель, который, полагая, что все зло в мире от женщины, решил ему не показывать ни одной до его совершеннолетия. ("Ты, конечно, знаешь, Марина, что на Афоне нет ни одного животного женского пола, одни самцы".) И вот в день его шестнадцатилетия воспитатель, взяв его за руку, повел его по залам дворца, где были собраны все чудеса мира. В одной зале - все драгоценные камни, в другой - всё оружие, в третьей - все музыкальные инструменты, в четвертой - все драгоценные ткани, в пятой, шестой (ехидно) - и так до тридцатой - все изречения мудрецов в пергаментных свитках, а в тридцать первой - все редкостные растения и, наконец, в каком-то сотом зале - сидела женщина. "А это что?" - спросил царский сын своего воспитателя. "А это, - ответил воспитатель, - злые демоны, которые губят людей".
   Осмотрев весь дворец со всеми его чудесами, к концу седьмого дня воспитатель спросил у юноши:
   - Так что же тебе, сын мой, из всего виденного больше всего понравилось?
   - А, конечно, те злые демоны, которые губят людей!
   - Марина! Марина! слушай!
   Когда же вырос Гакон,
   Ему дал царство Бог,
   Но песни той никак он
   Забыть уже не мог:
   Шибче, шибче, мальчик мой!
   Бианкой конь зовется твой! 58
   Сейчас пытаюсь восстановить: что? откуда? Явно, раз Гакон - норвежское, явно, раз "шибче, шибче, мальчик мой" - колыбельная или скаковая песня мальчику - матери, некоей вдовствующей Бианки - обездоленному Гакону, который все-таки потом добился престола. Начало песенки ушло, нужно думать: о врагах, отнявших престол и отцовского коня, ничего не оставивших, кроме престола и коня материнских колен. Перевод - Макса. Вижу, как сиял. Так сияют только от осуществленного чуда перевода.
   А вот еще песенка из какой-то детской книжки Кнебеля *:
   * Кнебель Иосиф Николаевич (1854-1926) - издатель.
  
   У Мороза-старика
   Дочь - Снегурочка.
   Полюбился ей слегка
   Мальчик Юрочка...
   - Марина, нравится?
   - Очень.
   - К сожалению, не я написал.
   И еще одна, уже совсем умилительная, которую пел - мне:
   Баю-баю-бай,
   Медведевы детки,
   Косо-лапы,
   Да лох-маты...
   Все, что могло тогда понравиться мне, Макс мне приволакивал как добычу. В зубах. Как медведь медвежонку. У Макса для всякого возраста был свой облик. Моему, тогда, почти детству он предстал волшебником и медведем, моей, ныне - зрелости или как это называется - он предстает мифотворцем, миротворцем и мiротвор-цем 57. Всё Макс давал своим друзьям, кроме непрерывности своего присутствия, которое, при несчетности его дружб, уже было бы вездесущием, то есть физической невозможностью. Из сказок, мне помнится, Макс больше всего любил звериные, самые старые, сказки прародины, иносказания - притчи. Но об отдельной любви к сказке можно говорить в случае, когда существует не-сказка. Для Макса не-сказки не было, и он из какой-нибудь лисьей истории так же легко переходил к случаю из собственной жизни, как та же лиса из лесу в нору.
   Одним он не был: сказочником письменным. Ни его сказочность, ни сказочничество в его творчество не перешли. Этого себя, этих двух себя он в своем творчестве - очень большом по охвату - не дал. Будь это, я бы так на его сказочности не настаивала. Он сам был из сказки, сам был сказка, сама сказка, и, закрепляя этот его облик, я делаю то же, что все собиратели сказок, с той разницей, что собиратели записывают слышанную, я же виденную и совместно с Максом житую: vecue *.
   На этом французском незаменимом и несуществующем слове (vie vecue - житая жизнь, так у нас не говорят, а прожитая - уже в окончательном прошлом, не передает) остановлюсь, чтобы сказать о Максе и Франции.
   Явным источником его творчества в первые годы нашей встречи, бывшие последними до войны, была бесспорно и явно Франции. Уже хотя бы по тем книгам, которые он давал друзьям, той же мне: Казанова или Клодель, Аксель или Консуэла - ни одной, за годы и годы, ни немецкой, ни русской книги никто из его рук не получал. Ни одного рассказа, кроме как из жизни французов - писателей или исторических лиц, - никто из его уст тогда не слышал. Ссылка его была всегда на Францию. Оборот головы всегда на Францию 58. Он так и жил, головой, обернутой на Париж. Париж XIII века или нашего нынешнего, Париж улиц и Париж времен был им равно исхожен. В каждом Париже он был дома, и нигде, кроме Парижа, в тот час своей жизни и той частью своего существа, дома не был. (Не говорю о вечном Коктебеле, из которого потом разрослось - всё.) Его ношение по Москве и Петербургу, его всеприсутствие и всеместность везде, где читались стихи и встречались умы, было только воссозданием Парижа. Как некоторые из нас, во всяком случае, русские няни, Arc de Triomphe ** превращают в Триумфальные или даже Трухмальные ворота и Пасси в Арбат, так и Макс в те годы превращал Арбат в Пасси и Москву-реку в Сену. Париж прошлого, Париж нынешний, Париж писателей, Париж бродяг, Париж музеев, Париж рынков, Париж парижан, Париж - калужан (был и тогда такой!), Париж первой о нем письменности и Париж последней песенки Мистенгетт ***, - весь Париж, со всей его, Парижа, вместимостью, был в него вмещен. (Вмещался ли в него весь Макс?)
   * Пережитую (франц.).
   ** Триумфальная Арка (франц.).
   *** Мистенгетт (Жанна Буржуа, 1873-1956) - французская эстрадная певица, звезда парижского мюзик-холла.
  
   Одного, впрочем, Макс в Париж не вместил. Сейчас увидите, чего. "М. А., что вам больше всего нравится в Париже?" Макс, молниеносно: "Эйфелева башня", - "Неужели?" - "Да, потому что это единственное место, откуда ее не видать". Макс Эйфелеву ненавидел так, как никогда не мог ненавидеть живое лицо. "Знаешь, Марина, какая рифма к Эйфелевой? - И, боясь, что опережу: - Тейфелева!" 59 (То есть чертова.)
   У меня нет его первой книги, но помню, что, где ни раскроешь, везде Париж. Редкая страница нас не обдаст Парижем, если не прямым Парижем, то Парижем иносказанным. Первая книга его, на добрую половину, чужестранная. В этом он сходится с большинством довоенных поэтов: Бальмонт - заморье, Брюсов - все истории, кроме русской, ранний Блок - Незнакомка, запад; Золото в лазури Белого 60 - готика и романтика. И, позже: Гумилев - Африка, Кузмин - Франция, даже первая Ахматова, Ахматова первой книжки, если упоминает Россию, то как гостья - из страны Любви, которая в России тоже экзотика. Только иноземность Макса (кроме "экзотики" Ахматовой) была скромнее и сосредоточеннее.
   Теперь оговорюсь. Как всё предшествующее: о Максе и мире, о Максе и людях, о Максе и мифе - достоверность, то есть безоговорочно, то есть как бы им подписано или даже написано, так последующее - только мои домыслы, неопровержимые только для меня. Справиться, увы, мне не у кого, ибо только ему одному поверила бы больше, чем себе.
   Я сказала: явным источником его творчества, но есть источники и скрытые, скрытые родники, под землей идущие долго, всё питающие по дороге и прорывающиеся - в свой час. Этих скрытых родников у Макса было два: Германия, никогда не ставшая явным, и Россия, явным ставшая - и именно в свой час. О физическом родстве Макса с Германией, то есть простой наличности германской крови, я уже сказала. Но было, по мне, и родство духовное, глубокое, даже глубинное, которого - тут-то и начинается опасная и очень ответственная часть моего утверждения - с Францией не было. Да простит мне Макс, если я ошибаюсь, но умолчать не могу.
   Возьмем шире: у нас с Францией никогда не было родства. Мы - разные. У нас к Франции была и есть любовь, была, может быть, еще есть, а если сейчас нет, то, может быть, потом опять будет - влюбленность, наше взаимоотношение с Францией - очарование при непонимании, да, не только ее - нас, но и нашем ее, ибо понять другого - значит этим другим хотя бы на час стать. Мы же и на час не можем стать французами.

Другие авторы
  • Спасович Владимир Данилович
  • Зарин-Несвицкий Федор Ефимович
  • Редько Александр Мефодьевич
  • Сала Джордж Огастес Генри
  • Клюев Николай Алексеевич
  • Лебедев Константин Алексеевич
  • Лукомский Владислав Крескентьевич
  • Теккерей Уильям Мейкпис
  • Никандров Николай Никандрович
  • Кедрин Дмитрий Борисович
  • Другие произведения
  • Жуковский Василий Андреевич - Собрание стихотворений
  • Кукольник Павел Васильевич - Первый опыт
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Осужденный. Повесть А. Крылова
  • Лесков Николай Семенович - Письма 1881–1895 гг.
  • Смирнова-Сазонова Софья Ивановна - Черная сотня
  • Авилова Лидия Алексеевна - Яд
  • Кармен Лазарь Осипович - У меня на плече
  • Оболенский Леонид Евгеньевич - Максим Горький и идеи его новых героев
  • Огарев Николай Платонович - Стихотворения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Семейство, или Домашние радости и огорчения. Роман шведской писательницы Фредерики Бремер...
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 395 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа