Главная » Книги

Маяковский Владимир Владимирович - Статьи и заметки (1918-1930), Страница 4

Маяковский Владимир Владимирович - Статьи и заметки (1918-1930)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

width="23.12%" rowspan="1" colspan="1">

-

-

-

  
   Безотносительно к упомянутым, но вообще о странности в расхождении может пояснить такая выписка. Это из письма Заккниги одному из издательств в Ленинград:
   "Что же касается отдельных ваших изданий (городских), то наш спрос много превышает установленную разверстку (например, политсловарь, Невский "История РКП" и др.), с такими изданиями мы и впредь можем работать широко. Но мы, повторяем, абсолютно лишены возможности работать с литературой крестьянской и популярной, так как наши крестьяне по-русски не читают и так как эта литература, помимо указанных причин, попадает в нашу разверстку без всякого учета наших объективных потребностей и местных условий, на случай если бы наше крестьянство вдруг выучилось читать по-русски. К примеру, вы посылаете нам книгу "Как самому сделать хомут" (у нас крестьяне работают на быках, на которых хомут не напялишь), или: "Простой способ получить двойной урожай озимой ржи" (которой у нас не сеется), или: "Как найти воду" (воды у нас достаточно, и искать ее не приходится), или: "Использование торфа" (его у нас нет), и т. д. Надеемся, что вы согласитесь, что посылать нам подобную литературу - все равно, что посылать в Венецию велосипеды".
   Скажут - ведь это же не беллетристика! Беллетристика шлется так же. Ведь лежали же в Тифлисе мои крестьянские агитки "Вон самогон" в 300 экземплярах. Числятся, как стихи. А грузины читать ее не хотят, и правильно, потому что уже более тысячи лет пьют одно кахетинское.
   Выводы. Вывод один: неизвестно. Что неизвестно? Всё неизвестно.
   Неизвестно - кто идет, неизвестно - как идет. Неизвестно - идет ли тот, кто распродан. Неизвестно - распродан ли тот, кто идет. Неизвестно - кто идет самой книгой. Неизвестно - кто двигается рекламой. И, наконец, когда все известно, то неизвестно - получена ли эта известность на основании правильных или случайных цифр. Причин неизвестности много.
   Здесь я говорю только об одной - о самих издательствах и об их торговых аппаратах. Книга издается без всяких реальных данных о необходимом ее количестве. Изданная чрезмерно, она рассылается в порядке своеобразного принудительного ассортимента, затоваривая места. Изданная недостаточно, она торопливо переиздается, причем в удвоенном количестве. И когда от этого чрезмерного количества остается следуемая толика, создается ложное впечатление о лёжке книги.
   Теперешняя книга, даже поэзия, часто календарна. Пишутся по кампаниям даже поэмы. Есть майские, есть октябрьские, есть туркестанские, есть кавказские. Такая книга никогда не издается к сроку, а, даже будучи приблизительно точно изданной в центре, попадает в провинцию уже безнадежно устаревшей. А если и не стареет, то заваливается вновь до следующей даты поступающей учебной и политической книгой.
   Фантастическая статистика, при которой разосланная с центрального склада книга может при желании считаться разошедшейся, а о разошедшейся не получишь сведений и через три месяца, так как послана она и в кредит (свои отделения), и без фамилий.
   Применительно к поэзии-ничем не объяснимый выбор издаваемых книг и отношение к уже изданной, как к тормозящему больше масштабную работу чистенькому сору. При перевязке больших пачек особенно хорошо идет на углы.
   Издание тяжелых каталогов, совершенно негодных к ежедневной ориентировке, печатающих заглавия уже распроданных книг, разумеется, не поминая о новых.
   Перенесение планетаризма первых годов революции на ежедневную торговую работу. Я принужден был продавать стихи на собственных вечерах только ввиду утверждения Гиза о полном отсутствии на них спроса. Я начал торговать только с Ростова, где прошло всего 2350 слушателей. Дальнейшая продажа показала, что 10-15% слушателей обязательно покупают книгу. До Ростова был Киев. Киев пропустил 5660 слушателей. И это не первый год - лет пять подряд. Хоть один раз за эти годы сам Госиздат догадался продавать на вечерах книги? Конечно, нет. Это мелкое дело. Но ведь не испробовав этого мелкого, и меня обвиняют в нерасхождении, снижая до 2000 тиража. Врете! В год я пропускаю 60000 слушателей своих вечеров в разных городах Союза. 10% слушателей (минимум!) покупает книги. Если бы Госиздат продавал мои книги только на моих вечерах, и то бы он продал 6000 - средний мой годовой тираж по Гизу.
   Правда, устройство лекций, личные автографы - это не всем доступные, сложные способы продавать книгу. Но разве нет других способов? Сколько угодно: вечера книги, библиографические фельетоны, организация специальных писательских вечеров и т. д. и т. д.
   Не пойдет? Неправда! Ведь умеет же "Огонек" пропускать все книги с минимальным тиражом в 15000 экземпляров. Даже стихи. И Безыменского, и Маяковского, и даже Инбер.
   Скажете - цена, понизьте цену. Сколько мы видим на обороте беллетристики переправленных цен. Был полтинник, поставили рубль, было тридцать, поставили шестьдесят. Это значит, что рассчитывали издать 10000, а издали 5000, и все расходы - гонорар, обложка и т. п.- механически перенесли на мелкий тираж. Цена удваивается, покупка уменьшается. Следующую книгу издают вдвое меньшим тиражом. Удваивается снова цена, и снова двойное снижение спроса. Выход один - попробовать издать вдвое большим тиражом по максимально низкой цене. Хорошей книге это очень помогает.
   И, наконец, надо повысить квалификацию кадров торговцев. Вы приходите в кондитерский магазин купить пирожного. Войдя, видите, что с пирожного слетает 8 мух, вы брезгливо перерешили и потянулись к плюшкам. В это время ласковый голос продавца: "Купите баранок, удивительная вещь к чаю, с маслом просто ничем не заменимо". И вы выходите со связкой баранок, которые не приходили вам в голову год и которым в данную минуту больше всего рады на свете.
   Книжный продавец должен еще больше гнуть покупателя.
   Вошла комсомолка с почти твердыми намерениями взять, например, Цветаеву. Ей, комсомолке, сказать, сдувая пыль с серой обложки:
   - Товарищ, если вы интересуетесь цыганским лиризмом, осмелюсь вам предложить Сельвинского. Та же тема, но как обработана?! Мужчина. Но только это все временное, за этой передышкой опять начнутся революционные бои. В мировом масштабе! Поэтому напрасно у вас остыл интерес к доблести армии, попробуйте прочесть вот эту книгу Асеева (слыхали, конечно?). Марш! Тем более обложка так идет к цвету вашего платочка.
   Надо, чтобы комсомолка гордо выпрямилась и радостно ушла с Асеевым. Познакомились. Представлен. А дальше - его, асеевское дело. Дрянь, конечно, никакое покровительство не спасет.
   Цель моей беглой заметки - приободрить поэтов. Поэтов винили много. Они совершенно достаточно изруганы критикой. Поэтические перемены мало влияют на тираж. Возможно, не в поэтах дело. Попробуем, временно оставив поэтов в покое, с такой же страстностью обрушиться на продающих.
   Первое - надо установить личную ответственность ведающих торговлей за распространение до известного предела всех поступающих к ним книг.
   Товарищи поэты, последите временно сами за движением своих стихов!
  
   [1926]
  

КАК ДЕЛАТЬ СТИХИ?

  

1

  
   Я должен писать на эту тему.
   На различных литературных диспутах, в разговора с молодыми работниками различных производственных словесных ассоциаций (рап, тап, пап и др.), в расправе с критиками - мне часто приходилось если не разбивать, то хотя бы дискредитировать старую поэтику. Самую, нив чем не повинную, старую поэзию, конечно, трогали мало. Ей попадало только, если ретивые защитники старья прятались от нового искусства за памятниковые зады.
   Наоборот - снимая, громя и ворочая памятниками, мы показывали читателям Великих с совершенно неизвестной, неизученной стороны.
   Детей (молодые литературные школы также) всегда интересует, что внутри картонной лошади. После работы формалистов ясны внутренности бумажных коней и слонов. Если лошади при этом немного попортились - простите! С поэзией прошлого ругаться не приходится - это нам учебный материал.
   Наша постоянная и главная ненависть обрушивается на романсово-критическую обывательщину. На тех, кто все величие старой поэзии видит в том, что и они любили, как Онегин Татьяну (созвучие душе!), в том, что и им поэты понятны (выучились в гимназии!), что ямбы ласкают ихнее ухо. Нам ненавистна эта нетрудная свистопляска потому, что она создает вокруг трудного и важного поэтического дела атмосферу полового содрогания и замирания, веры в то, что только вечную поэзию не берет никакая диалектика и что единственным производственным процессом является вдохновенное задирание головы, в ожидании, пока небесная поэзия-дух сойдет на лысину в виде голубя, павлина или страуса.
   Разоблачить этих господ нетрудно.
   Достаточно сравнить татьянинскую любовь и "науку, которую воспел Назон", с проектом закона о браке, прочесть про пушкинский "разочарованный лорнет" донецким шахтерам или бежать перед первомайскими колоннами и голосить: "Мой дядя самых честных правил".
   Едва ли после такого опыта у кого-нибудь молодого, горящего отдать свою силу революции, появится серьезное желание заниматься древнепоэтическим ремеслом.
   Об этом много писалось и говорилось. Шумное одобрение аудитории всегда бывало на нашей стороне. Но вслед за одобрением подымаются скептические голоса:
   - Вы только разрушаете и ничего не создаете! Старые учебники плохи, а где новые? Дайте нам правила вашей поэтики! Дайте учебники!
   Ссылка на то, что старая поэтика существует полторы тысячи лет, а наша лет тридцать - мало помогающая отговорка.
   Вы хотите писать и хотите знать, как это делается. Почему вещь, написанную по всем шенгелевским правилам, с полными рифмами, ямбами и хореями, отказываются принимать за поэзию? Вы вправе требовать от поэтов, чтобы они не уносили с собой в гроб секреты своего ремесла.
   Я хочу написать о своем деле не как начетчик, а как практик. Никакого научного значения моя статья не имеет. Я пишу о своей работе, которая, по моим наблюдениям и по убеждению, в основном мало чем отличается от работы других профессионалов-поэтов.
   Еще раз очень решительно оговариваюсь: я не даю никаких правил для того, чтобы человек стал поэтом, чтобы он писал стихи. Таких правил вообще нет. Поэтом называется человек, который именно и создает эти самые поэтические правила.
   В сотый раз привожу мой надоевший пример-аналогию.
   Математик - это человек, который создает, дополняет, развивает математические правила, человек, который вносит новое в математическое знание. Человек, впервые формулировавший, что "два и два четыре" - великий математик, если даже он получил эту истину из складывания двух окурков с двумя окурками. Все дальнейшие люди, хотя бы они складывали неизмеримо большие вещи, например, паровоз с паровозом,- все эти люди - не математики. Это утверждение отнюдь не умаляет труда человека, складывающего паровозы. Его работа в дни транспортной разрухи может быть в сотни раз ценнее голой арифметической истины. Но не надо отчетность по ремонту паровозов посылать в математическое общество и требовать, чтоб она рассматривалась наряду с геометрией Лобачевского. Это взбесит плановую комиссию, озадачит математиков, поставит в тупик тарификаторов.
   Мне скажут, что я ломлюсь в открытые двери, что это ясно и так. Ничего подобного.
   80% рифмованного вздора печатается нашими редакциями только потому, что редактора или не имеют никакого представления о предыдущей поэзии, или не знают, для чего поэзия нужна.
   Редактора знают только "мне нравится" или "не нравится", забывая, что и вкус можно и надо развивать. Почти все редактора жаловались мне, что они не умеют возвращать стихотворные рукописи, не знают, что сказать при этом.
   Грамотный редактор должен был бы сказать поэту: "Ваши стихи очень правильны, они составлены по третьему изданию руководства к стихосложению М. Бродовского (Шенгели, Греча и т. д.), все ваши рифмы - испытанные рифмы, давно имеющиеся в полном словаре русских рифм Н. Абрамова. Так как хороших новых стихов у меня сейчас нет, я охотно возьму ваши, оплатив их, как труд квалифицированного переписчика, по три рубля за лист, при условии представления трех копий".
   Поэту нечем будет крыть. Поэт или бросит писать, или подойдет к стихам как к делу, требующему большего труда. Во всяком случае, поэт бросит заноситься перед работающим хроникером, у которого хотя бы новые происшествия имеются на его три рубля за заметку. Ведь хроникер штаны рвет по скандалам и пожарам, а такой поэт только слюни расходует на перелистывание страниц.
   Во имя поднятия поэтической квалификации, во имя расцвета поэзии в будущем, надо бросить выделение этого самого легкого дела из остальных видов человеческого труда.
   Оговариваюсь: создание правил - это не есть сама по себе цель поэзии, иначе поэт выродится в схоласта, упражняющегося в составлении правил для несуществующих или ненужных вещей и положений. Например, не к чему было бы придумывать правила для считания звезд на полном велосипедном ходу.
   Положения, требующие формулирования, требующие правил,- выдвигает жизнь. Способы формулировки, цель правил определяются классом, требованиями нашей борьбы.
   Например: революция выбросила на улицу корявый говор миллионов, жаргон окраин полился через центральные проспекты; расслабленный интеллигентский язы-чишко с его выхолощенными словами: "идеал", "принципы справедливости", "божественное начало", "трансцендентальный лик Христа и Антихриста" - все эти речи, шопотком произносимые в ресторанах,- смяты. Это - новая стихия языка. Как его сделать поэтическим? Старые правила с "грезами, розами" и александрийским стихом не годятся. Как ввести разговорный язык в поэзию и как вывести поэзию из этих разговоров?
   Плюнуть на революцию во имя ямбов?
  
   Мы стали злыми и покорными,
   Нам не уйти.
   Уже развел руками черными
   Викжель пути.
   (З. Гиппиус)
  
   Нет! Безнадежно складывать в 4-стопный амфибрахий, придуманный для шопотка, распирающий грохот революции!
  
   Герои, скитальцы морей, альбатросы,
   Застольные гости громовых пиров,
   Орлиное племя, матросы, матросы,
   Вам песнь огневая рубиновых слов.
   (Кириллов)
  
   Нет!
   Сразу дать все права гражданства новому языку: выкрику - вместо напева, грохоту барабана - вместо колыбельной песни:
  
   Революционный держите шаг!
   (Блок.)
  
  
   Разворачивайтесь в марше!
   (Маяковский)
  
   Мало того, чтоб давались образцы нового стиха, правила действия словом на толпы революции,- надо, чтоб расчет этого действия строился на максимальную помощь своему классу.
   Мало сказать, что "неугомонный не дремлет враг" (Блок). Надо точно указать или хотя бы дать безошибочно представить фигуру этого врага.
   Мало, чтоб разворачивались в марше. Надо, чтоб разворачивались по всем правилам уличного боя, отбирая телеграф, банки, арсеналы в руки восстающих рабочих.
   Отсюда:
  
   Ешь ананасы,
   Рябчиков жуй,
   День твой последний приходит, буржуй...
   (Маяковский)
  
   Едва ли такой стих узаконила бы классическая поэзия. Греч в 1820 г. не знал частушек, но если бы он их знал, он написал бы о них, наверное, так же, как о народном стихосложении,- презрительно: "Сии стихи не знают ни стоп, ни созвучий".
   Но эти строки усыновила петербургская улица. На досуге критики могут поразбираться, на основании каких правил все это сделано.
   Новизна в поэтическом произведении обязательна. Материал слов, словесных сочетаний, попадающийся поэту, должен быть переработан. Если для делания стиха пошел старый словесный лом, он должен быть в строгом соответствии с количеством нового материала. От количества и качества этого нового будет зависеть - годен ли будет такой сплав в употребление.
   Новизна, конечно, не предполагает постоянного изречения небывалых истин. Ямб, свободный стих, аллитерация, ассонанс создаются не каждый день. Можно работать и над их продолжением, внедрением, распространением.
   "Дважды два четыре" - само по себе не живет и жить не может. Надо уметь применять эту истину (правила приложения). Надо сделать эту истину запоминаемой (опять правила), надо показать ее непоколебимость на ряде фактов (пример, содержание, тема).
   Отсюда ясно, что описанию, отображению действительности в поэзии нет самостоятельного места. Работа такая нужна, но она должна быть расцениваема как работа секретаря большого человеческого собрания. Это простое "слушали - постановили". В этом трагедия попутничества: и услышали пять лет спустя и постановили поздновато,- когда уже остальные выполнили.
   Поэзия начинается там, где есть тенденция.
   По-моему, стихи "Выхожу один я на дорогу..." - это агитация за то, чтобы девушки гуляли с поэтами. Одному, видите ли, скучно. Эх, дать бы такой силы стих, зовущий объединяться в кооперативы!
   Старые руководства к писанию стихов таковыми безусловно не являлись. Это только описание исторических, вошедших в обычай способов писания. Правильно эти книги называть не "как писать", а "как писали".
   Говорю честно. Я не знаю ни ямбов, ни хореев, никогда не различал их и различать не буду. Не потому, что это трудное дело, а потому, что мне в моей поэтической работе никогда с этими штуками не приходилось иметь дело. А если отрывки таковых метров и встречались, то это просто записанное по слуху, так как эти надоевшие мотивы чересчур часто встречаются - вроде: "Вниз по матушке по Волге".
   Я много раз брался за это изучение, понимал эту механику, а потом забывал опять. Эти вещи, занимающие в поэтических учебниках 90%, в практической работе моей не встречаются и в трех.
   В поэтической работе есть только несколько общих правил для начала поэтической работы. И то эти правила - чистая условность. Как в шахматах. Первые ходы почти однообразны. Но уже со следующего хода вы начинаете придумывать новую атаку. Самый гениальный ход не может быть повторен при данной ситуации в следующей партии. Сбивает противника только неожиданность хода.
   Совсем как неожиданные рифмы в стихе.
   Какие же данные необходимы для начала поэтической работы?
   Первое. Наличие задачи в обществе, разрешение которой мыслимо только поэтическим произведением. Социальный заказ. (Интересная тема для специальной работы: о несоответствиях социального заказа с заказом фактическим.)
   Второе. Точное знание или, вернее, ощущение желаний вашего класса (или группы, которую вы представляете) в этом вопросе, т. е. целевая установка.
   Третье. Материал. Слова. Постоянное пополнение хранилищ, сараев вашего черепа, нужными, выразительными, редкими, изобретенными, обновленными, произведенными и всякими другими словами.
   Четвертое. Оборудование предприятия и орудия производства. Перо, карандаш, пишущая машинка, телефон, костюм для посещения ночлежки, велосипед для езды в редакции, сорганизованный стол, зонтик для писания под дождем, жилплощадь определенного количества шагов, которые нужно делать для работы, связь с бюро вырезок для присылки материала по вопросам, волнующим провинции, и т. д., и т. п., и даже трубка и папиросы.
   Пятое. Навыки и приемы обработки слов, бесконечно индивидуальные, приходящие лишь с годами ежедневной работы: рифмы, размеры, аллитерации, образы, снижения стиля, пафос, концовка, заглавие, начертание и т. д., и т. д.
   Например: социальное задание - дать слова для левая идущим на питерский фронт красноармейцам. Целевая установка - разбить Юденича. Материал - слова солдатского лексикона. Орудия производства - огрызок карандаша. Прием - рифмованная частушка.
   Результат:
  
   Милкой мне в подарок бурка
   и носки подарены.
   Мчит Юденич с Петербурга,
   как наскипидаренный.
  
   Новизна четверостишия, оправдывающая производство этой частушки,- в рифме "носки подарены" и "наскипидаренный". Эта новизна делает вещь нужной, поэтической, типовой.
   Для действия частушки необходим прием неожиданной рифмовки при полном несоответствии первого двухстрочья со вторым. Причем первое двухстрочье может быть названо вспомогательным.
   Даже эти общие начальные правила поэтической работы дадут больше возможностей, чем сейчас, для тарификации и для квалификации поэтических произведений.
   Моменты материала, оборудования и приема могут быть прямо засчитываемы как тарифные единицы.
   Социальный заказ есть? Есть. 2 единицы. Целевая установка? 2 единицы. Зарифмовано? Еще единица. Аллитерации? Еще пол-единицы. Да за ритм единица - странный размер требовал езды в автобусе.
   Пусть не улыбаются критики, но я бы стихи какого-нибудь аляскинского поэта (при одинаковых способностях, конечно) расценивал бы выше, чем, скажем, стихи ялтинца.
   Еще бы! Аляскинцу и мерзнуть надо, и шубу покупать, и чернила у него в самопишущей ручке замерзают. А ялтинец пишет на пальмовом фоне, в местах, где и без стихов хорошо.
   Такая же ясность вносится и в квалификацию.
   Стихи Демьяна Бедного - это правильно понятый социальный заказ на сегодня, точная целевая установка - нужды рабочих и крестьян, слова полу крестьянского обихода (с примесью отмирающих поэтических рифмований), басенный прием.
   Стихи Крученых: аллитерация, диссонанс, целевая установка - помощь грядущим поэтам.
   Тут не придется заниматься метафизическим вопросом, кто лучше: Демьян Бедный или Крученых. Это поэтические работы из разных слагаемых, в разных плоскостях, и каждая из них может существовать, не вытесняя друг друга и не конкурируя.
   С моей точки зрения, лучшим поэтическим произведением будет то, которое написано по социальному заказу Коминтерна, имеющее целевую установку на победу пролетариата, переданное новыми словами, выразительными и понятными всем, сработанное на столе, оборудованном по НОТу, и доставленное в редакцию на аэроплане. Я настаиваю - на аэроплане, так как поэтический быт это тоже один из важнейших факторов нашего производства. Конечно, процесс подсчета и учета поэзии значительно тоньше и сложнее, чем это показано у меня.
   Я нарочно заостряю, упрощаю и карикатурю мысль. Заостряю для того, чтобы резче показать, что сущность современной работы над литературой не в оценке с точки зрения вкуса тех или иных готовых вещей, а в правильном подходе к изучению самого производственного процесса.
   Смысл настоящей статьи отнюдь не в рассуждении о готовых образцах или приемах, а в попытке раскрытия самого процесса поэтического производства.
   Как же делается стих?
   Работа начинается задолго до получения, до осознания социального заказа.
   Предшествующая поэтическая работа ведется непрерывно.
   Хорошую поэтическую вещь можно сделать к сроку, только имея большой запас предварительных поэтических заготовок.
   Например, сейчас (пишу только о том, что моментально пришло в голову) мне сверлит мозг хорошая фамилия "господин Глицерон", происшедшая случайно при каком-то перевранном разговоре о глицерине.
   Есть и хорошие рифмы:
  
   (И в небе цвета) крем
   (вставал суровый) Кремль.
   (В Рим ступайте, к французам) к немцам
   (Там ищите приют для) богемца.
   (Под лошадиный) фырк
   (когда-нибудь я добреду до) Уфы.
   Уфа
   глуха.
  
   Или:
  
   (Окрашенные) нагусто
   (и дни и ночи) августа
  
   и т. д., и т. д.
   Есть нравящийся мне размер какой-то американской песенки, еще требующей изменения и русифицирования:
  
   Хат Хардет Хена
   Ди вемп оф совена
   Ди вемп оф совена
   Джи-эй.
  
   Есть крепко скроенные аллитерации по поводу увиденной мельком афиши с фамилией "Нита Жо":
  
   Где живет Нита Жо?
   Нита ниже этажом.
  
   Или по поводу красильни Ляминой:
  
   Краска - дело мамино.
   Моя мама Лямина.
  
   Есть темы разной ясности и мутности:
   1) Дождь в Нью-Йорке.
   2) Проститутка на бульваре Капуцинов в Париже. Проститутка, любить которую считается особенно шикарным потому, что она одноногая,- другая нога отрезана, кажется, трамваем.
   3) Старик при уборной в огромном геслеровском ресторане в Берлине.
   4) Огромная тема об Октябре, которую не доделать, не пожив в деревне, и т. д., и т. д.
   Все эти заготовки сложены в голове, особенно трудные - записаны.
   Способ грядущего их применения мне неведом, но я знаю, что применено будет все.
   На эти заготовки у меня уходит все мое время. Я трачу на них от 10 до 18 часов в сутки и почти всегда что-нибудь бормочу. Сосредоточением на этом объясняется пресловутая поэтическая рассеянность.
   Работа над этими заготовками проходит у меня с таким напряжением, что я в девяноста из ста случаев знаю даже место, где на протяжении моей пятнадцатилетней работы пришли и получили окончательное оформление те или иные рифмы, аллитерации, образы и т. д.
   Улица.
   Лица У... (Трамвай от Сухаревой башни до Срет. ворот, 13 г.).
   Угрюмый дождь скосил глаза,-
   А за... (Страстной монастырь, 12 г.)
   Гладьте сухих и черных кошек. (Дуб в Кунцеве, 14 г.)
   Леевой.
   Левой. (Извозчик на Набережной, 17 г.).
   Сукин сын Дантес. (В поезде около Мытищ, 24 г.).
   И т. д., и т. д.
   Эта "записная книжка" - одно из главных условий для делания настоящей вещи.
   Об этой книжке пишут обычно только после писательской смерти, она годами валяется в мусоре, она печатается посмертно и после "законченных вещей", но для писателя эта книга - всё.
   У начинающих поэтов эта книжка, естественно, отсутствует, отсутствует практика и опыт. Сделанные строки редки, и поэтому вся поэма водяниста, длинна.
   Начинающий ни при каких способностях не напишет сразу крепкой вещи; с другой стороны, первая работа всегда "свежее", так как в нее вошли заготовки всей предыдущей жизни.
   Только присутствие тщательно обдуманных заготовок дает мне возможность поспевать с вещью, так как норма моей выработки при настоящей работе это - 8-10 строк в день.
   Поэт каждую встречу, каждую вывеску, каждое событие при всех условиях расценивает только как материал для словесного оформления.
   Раньше я так влезал в эту работу, что даже боялся высказывать слова и выражения, казавшиеся мне нужными для будущих стихов,- становился мрачным, скучным и неразговорчивым.
   Году в тринадцатом, возвращаясь из Саратова в Москву, я, в целях доказательства какой-то вагонной спутнице своей полной лояльности, сказал ей, что я "не мужчина, а облако в штанах". Сказав, я сейчас же сообразил, что это может пригодиться для стиха, а вдруг это разойдется изустно и будет разбазарено зря? Страшно обеспокоенный, я с полчаса допрашивал девушку наводящими вопросами и успокоился, только убедившись, что мои слова уже вылетели у нее из следующего уха.
   Через два года "облако в штанах" понадобилось мне для названия целой поэмы.
   Я два дня думал над словами о нежности одинокого человека к единственной любимой.
   Как он будет беречь и любить ее?
   Я лег на третью ночь спать с головной болью, ничего не придумав. Ночью определение пришло.
  
   Тело твое
      буду беречь и любить,
   как солдат, обрубленный войною,
   ненужный, ничей,
      бережет
      свою единственную ногу.
  
   Я вскочил, полупроснувшись. В темноте обугленной спичкой записал на крышке папиросной коробки - "единственную ногу" и заснул. Утром я часа два думал, что это за "единственная нога" записана на коробке и как она сюда попала.
   Улавливаемая, но еще не уловленная за хвост рифма отравляет существование: разговариваешь, не понимая, ешь, не разбирая, и не будешь спать, почти видя летающую перед глазами рифму.
   С легкой руки Шенгели у нас стали относиться к поэтической работе как к легкому пустяку. Есть даже молодцы, превзошедшие профессора. Вот, например, из объявлений харьковского "Пролетария" (No 256):
   "Как стать писателем.
   Подробности за 50 коп. марками. Ст. Славянск, Донецкой железной дороги, почт, ящик No 11".
   Не угодно ли?!
   Впрочем, это продукт дореволюционный. Уже приложением к журналу "Развлечение" рассылалась книжица "Как в 5 уроков стать поэтом".
   Я думаю, что даже мои небольшие примеры ставят поэзию в ряд труднейших дел, каковым она и является в действительности.
   Отношение к строке должно быть равным отношению к женщине в гениальном четверостишии Пастернака:
  
   В тот день тебя от гребенок до ног,
   как трагик в провинции драму Шекспирову,
   таскал за собой и знал назубок,
   шатался по городу и репетировал.
  
   В следующей главе я попробую показать развитие этих предварительных условий делания стиха на конкретном примере писания одного из стихотворений.
  

2

  
   Наиболее действенным из последних моих стихов я считаю - "Сергею Есенину".
   Для него не пришлось искать ни журнала, ни издателя,- его переписывали до печати, его тайком вытащили из набора и напечатали в провинциальной газете, чтения его требует сама аудитория, во время чтения слышны летающие мухи, после чтения люди жмут лапы, в кулуарах бесятся и восхваляют, в день выхода появилась рецензия, состоящая одновременно из ругани и комплиментов.
   Как работался этот стих?
   Есенина я знал давно - лет десять, двенадцать.
   В первый раз я его встретил в лаптях и в рубахе с какими-то вышивками крестиками. Это было в одной из хороших ленинградских квартир. Зная, с каким удовольствием настоящий, а не декоративный мужик меняет свое одеяние на штиблеты и пиджак, я Есенину не поверил. Он мне показался опереточным, бутафорским. Тем более что он уже писал нравящиеся стихи и, очевидно, рубли на сапоги нашлись бы.
   Как человек, уже в свое время относивший и отставивший желтую кофту, я деловито осведомился относительно одежи:
   - Это что же, для рекламы?
   Есенин отвечал мне голосом таким, каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло.
   Что-то вроде:
   - Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем... мы уж как-нибудь... по-нашему... в исконной, посконной...
   Его очень способные и очень деревенские стихи нам, футуристам, конечно, были враждебны.
   Но малый он был как будто смешной и милый. Уходя, я сказал ему на всякий случай:
   - Пари держу, что вы все эти лапти да петушки-гребешки бросите!
   Есенин возражал с убежденной горячностью. Его увлек в сторону Клюев, как мамаша, которая увлекает развращаемую дочку, когда боится, что у самой дочки не хватит сил и желания противиться.
   Есенин мелькал. Плотно я его встретил уже после революции у Горького. Я сразу со всей врожденной неделикатностью заорал:
   - Отдавайте пари, Есенин, на вас и пиджак и галстук!
   Есенин озлился и пошел задираться. Потом стали мне попадаться есенинские строки и стихи, которые не могли не нравиться, вроде:
  
   Милый, милый, смешной дуралей... и т. д.
   Небо - колокол, месяц - язык... и др.
  
   Есенин выбирался из идеализированной деревенщины, но выбирался, конечно, с провалами, и рядом с
  
   Мать моя родина,
   Я большевик...
  
   появлялась апология "коровы". Вместо "памятника Марксу" требовался коровий памятник. Не молоконосной корове а ля Сосновский, а корове-символу, корове, упершейся рогами в паровоз.
   Мы ругались с Есениным часто, кроя его, главным образом, за разросшийся вокруг него имажинизм.
   Потом Есенин уехал в Америку и еще куда-то и вернулся с ясной тягой к новому.
   К сожалению, в этот период с ним чаще приходилось встречаться в милицейской хронике, чем в поэзии. Он быстро и верно выбивался из списка здоровых (я говорю о минимуме, который от поэта требуется) работников поэзии.
   В эту пору я встречался с Есениным несколько раз, встречи были элегические, без малейших раздоров.
   Я с удовольствием смотрел на эволюцию Есенина: от имажинизма к ВАППу. Есенин с любопытством говорил о чужих стихах. Была одна новая черта у самовлюбленнейшего Есенина: он с некоторой завистью относился ко веем поэтам, которые органически спаялись с революцией, с классом и видели перед собой большой и оптимистический путь.
   В этом, по-моему, корень поэтической нервозности Есенина и его недовольства собой, распираемого вином и черствыми и неумелыми отношениями окружающих.
   В последнее время у Есенина появилась даже какая-то явная симпатия к нам (лефовцам): он шел к Асееву, звонил по телефону мне, иногда просто старался попадаться.
   Он обрюзг немного и обвис, но все еще был по-есенински элегантен.
   Последняя встреча с ним произвела на меня тяжелое и большое впечатление. Я встретил у кассы Госиздата ринувшегося ко мне человека с опухшим лицом, со свороченным галстуком, с шапкой, случайно держащейся, уцепившись за русую прядь. От него и двух его темных (для меня, во всяком случае) спутников несло спиртным перегаром. Я буквально с трудом узнал Есенина. С трудом увильнул от немедленного требования пить, подкрепляемого помахиванием густыми червонцами. Я весь день возвращался к его тяжелому виду и вечером, разумеется, долго говорил (к сожалению, у всех и всегда такое дело этим ограничивается) с товарищами, что надо как-то за Есенина взяться. Те и я ругали "среду" и разошлись с убеждением, что за Есениным смотрят его друзья - есенинцы.
   Оказалось не так. Конец Есенина огорчил, огорчил обыкновенно, по-человечески. Но сразу этот конец показался совершенно естественным и логичным. Я узнал об этом ночью, огорчение, должно быть, так бы и осталось огорчением, должно быть, и подрассеялось бы к утру, но утром газеты принесли предсмертные строки:
  
   В этой жизни умирать не ново,
   Но и жить, конечно, не новей.
  
   После этих строк смерть Есенина стала литературным фактом.
   Сразу стало ясно, скольких колеблющихся этот сильный стих, именно - стих, подведет под петлю и револьвер.
   И никакими, никакими газетными анализами и статьями этот стих не аннулируешь.
   С этим стихом можно и надо бороться стихом и только стихом.
   Так поэтам СССР был дан социальный заказ написать стихи об Есенине. Заказ исключительный, важный и срочный, так как есенинские строки начали действовать быстро и без промаха. Заказ приняли многие. Но что написать? Как написать?
   Появились стихи, статьи, воспоминания, очерки и даже драмы. По-моему, 99% написанного об Есенине просто чушь или вредная чушь.
   Мелкие стихи есенинских друзей. Их бы всегда отличите по обращению к Есенину, они называют его по-семейному - "Сережа" (откуда это неподходящее слоео взял и Безыменский). "Сережа" как литературный факт - не существует. Есть поэт - Сергей Есенин. О таком просим и говорить. Введение семейственного слова "Сережа" сразу разрывает социальный заказ и метод оформления. Большую, тяжелую тему слово "Сережа" сводит до уровня эпиграммы или мадригала. И никакие слезы поэтических родственников не помогут. Поэтически эти стихи не могут впечатлять. Эти стихи вызывают смех и раздражение.
   Стихи есенинских "врагов", хотя бы и примиренных его смертью, это - поповские стихи. Эти просто отказывают Есенину в поэтическом погребении из-за самого факта самоубийства.
  
   Но такого злого хулиганства
   Мы не ждали даже от тебя...
   (Кажется, Жаров)
  
   Стихи этих - это стихи наскоро выполняющих плохо понятый социальный заказ, в котором целевая установка совершенно не связана с приемом и берется совершенно не действующий в этом трагическом случае фельетонный стилёк.
   Вырванное из сложной социальной и психологической обстановки самоубийство, с его моментальным немотивированным отрицанием (а как же иначе?!), угнетает фальшивостью.
   Мало поможет для борьбы с вредом последнего есенинского стиха и проза о нем.
   Начиная с Когана, который, по-моему, изучал марксизм не по Марксу, а постарался вывести его самостоятельно из изречения Луки - "блохи все не плохи, все черненькие и все прыгают",- счит

Другие авторы
  • Лукомский Александр Сергеевич
  • Энгельмейер Александр Климентович
  • Попов Михаил Иванович
  • Витте Сергей Юльевич
  • Сементковский Ростислав Иванович
  • Сизова Александра Константиновна
  • Ульянов Павел
  • Ольхин Александр Александрович
  • Чехов Антон Павлович
  • Кауфман Михаил Семенович
  • Другие произведения
  • Клушин Александр Иванович - Стихотворения
  • Чарская Лидия Алексеевна - Чарская Л. А.: Биобиблиографическая справка
  • Коган Петр Семенович - Джакомо Леопарди
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Разные повести
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Барским крестьянам от их доброжелателей
  • Домашнев Сергей Герасимович - Письмо С. Г. Домашнева А. А. Безбородко
  • Горький Максим - В.Г.Короленко
  • Шекспир Вильям - Монолог Гамлета
  • Крузенштерн Иван Федорович - Дополнение к изданным в 1826 и 1827 годах объяснениям...
  • Сенковский Осип Иванович - Антар
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 155 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Жанры
  • Рассказ
  • Поэма
  • Повесть
  • Роман
  • Стихотворение
  • Эссе
  • Статья
  • Сборник рассказов
  • Сборник стихов
  • Глава
  • Пьеса
  • Басня
  • Монография
  • Трактат
  • Переписка
  • Дневник
  • Новелла
  • Миниатюра
  • Песня
  • Интервью
  • Баллада
  • Книга очерков
  • Речь
  • Очерк
  • Форма входа