Главная » Книги

Жуковский Василий Андреевич - В.А. Жуковский в воспоминаниях современников, Страница 41

Жуковский Василий Андреевич - В.А. Жуковский в воспоминаниях современников



sp;   Но, может быть, как он, с сокровищем опасным
   Погибель только мы найдем в пути своем
   И преждевременно для счастья с ним умрем:
   Оно к земным бедам свои беды прибавит,
   Рассудок омрачит и сердце в нас раздавит.
                                     1824
  
  

Ф. Н. ГЛИНКА

26. В. А. ЖУКОВСКОМУ

  
   С прелестною душой, Поэт у нас известный!
   Ты в храм бессмертия поставил целый ряд
   Красами чудными блистающих баллад: Т
   вои стихи легки и полновесны!
          &nbsp;                              <1825>
  

27. ПРИГЛАШЕНИЕ НА ПРИЕЗД

В. А. ЖУКОВСКОГО В МОСКВУ

  
   Собирайтеся, поэты!
   Стройте лиры и сердца,
   Сыпьте розы и куплеты
   На любимого Певца:
   На Певца, что в шуме битвы
   Год великий наш воспел,
   Год страданий, год молитвы,
   Год заветных русских дел.
  
   Наш Певец был в грозных драках,
   Был бойцом в войне святой
   И коптился на биваках
   С лирой звонко-золотой.
   И усатые гусары,
   И железный кирасир,
   И посадские, и бэры,
   Весь крещеный русский мир,
   Гимн Певца в устах носили
   И читали и твердили
   Барда Руси звонкий стих!..
   Одинокий, в дворском шуме
   Тихой он звездой сиял
   И чего-то в тайной думе,
   В думе сердца пожелал...
  
   Нет блаженства в наших славах,
   В буревой игре страстей,
   В раззолоченных забавах,
   Под полудою честей!
  
   У широкой, у далекой
   Европейския реки
   Ты найдешь, Певец высокой,
   То пожатие руки
   И ту прелесть поцелуя,
   От которого, тоскуя,
   Загораются сердца!
  
   Собирайтесь же, поэты!
   Сыпьте розы и куплеты
   На любимого Певца!..
             ;            1841
  

28. РЕЙН И МОСКВА

   Я унесен прекрасною мечтой,
   И в воздухе душисто-тиховейном,
   В стране, где грозд янтарно-золотой,
   Я узнаю себя над Рейном.
   В его стекле так тихи небеса!
   Его брега - расписанные рамки.
   Бегут по нем рядами паруса,
   Глядят в него береговые замки,
   И эхо гор разносит голоса!
   Старинные мне слышатся напевы,
   У пристаней кипит народ;
   По виноградникам порхает хоровод;
   И слышу я, поют про старый Рейн девы.
  
   "Наш Рейн, наш Рейн красив и богат!
      Над Рейном блестят города!
   И с башнями замки, и много палат,
      И сладкая в Рейне вода!..
   И пурпуром блещут на Рейне брега:
      То наш дорогой виноград;
   И шелком одеты при Рейне луга:
      Наш рейнский берег - Германии сад!
  
   И славится дева на Рейне красой,
      И юноша смотрит бодрей!
   О, мчись же, наш Рейн, серебрясь полосой,
      До синих, до синих морей!.."
  
   Но чье чело средь праздничного шума,
   Когда та песня пронеслась,
   Подернула пролетной тенью дума
   И в ком тоска по родине зажглась?..
   Он счастлив, он блажен с невестой молодою,
   Он празднует прекрасный в жизни миг;
   Но вспомнил что-то он над рейнской водою...
         "Прекрасен Рейн твой и тих
         (Невесте говорит жених),
      Прекрасен он - и счастлив я тобою,
      Когда в моей дрожит твоя рука;
      Но от тебя, мой юный друг, не скрою,
   Что мне, на севере, милей одна река:
   Там родина моя, там жил я, бывши молод;
   Над бедной той рекой стоит богатый город;
         По нем подчас во мне тоска!
   В том городе есть башни-исполины!
      Как я люблю его картины,
      В которых с роскошью ковров
         Одеты склоны всех семи холмов -
         Садами, замками и лесом из домов!..
   Таков он, город наш стохрамый, стопалатный!
   Чего там нет, в Москве, для взора необъятной?..
   Базары, площади и целые поля
   Пестреются кругом высокого Кремля!
      А этот Кремль, весь золотом одетый,
   Весь звук, когда его поют колокола,
   Поэтом для тебя не чуждым Кремль воспетый
         Есть колыбель Орла
      Из царственной семьи великой!
   Не верь, что говорит в чужих устах молва,
   Что будто север наш такой пустынный, дикой!..
      Увидишь, какова Москва,
   Москва - святой Руси и сердце и глава! -
   И не покинешь ты ее из доброй воли:
   Там и в мороз тебя пригреют, угостят;
   И ты полюбишь наш старинный русский град,
      Откушав русской хлеба-соли!.."
                     &nbsp;           1841
  

В. Г. БЕНЕДИКТОВ

  

29. ВОСПОМИНАНИЕ

                     Посвящено памяти Жуковского
                     и Пушкина
  
   И Жуковский отлетел от мира,
   Кончена молитва этой жизни,
   Пережит он нами - чудный старец,
   Вечно юный. Он был представитель
   Чистого стремления души
   К неземной, божественной отчизне,
   Взор его сиял тем кротким светом,
   При котором так просторно мыслям,
   Так отрадно сердцу, так тепло;
   На челе задумчивость святая
   Тихо почивала, райской гостьей
   Прилетела на уста поэта
   Мирная улыбка, чтоб на них
   Отдохнуть под свежей тенью грусти -
   Вестницы другого назначенья,
   На лице его напечатленной.
   Речь его таинственно текла
   Из душевной глубины, подъемлясь
   Легким паром мощного вулкана,
   В думу погруженного, который
   Скрыл свой пламень в потаенных недрах,
   Чтоб, земли напрасно не колебля,
   Лишь слегка дымящимся дыханьем
   Возвещать ей о великой силе,
   Самовластно сжавшей свой порыв, -
   Тихим звуком намекать о громе,
   Нам не слышном. Помню я собранья
   Под его гостеприимным кровом -
   Вечера субботние1,- рекою
   Наплывали гости, и являлся
   Он - чернокудрявый, огнеокий,
   Пламенный Онегина создатель,
   И его веселый, громкий хохот
   Часто был шагов его предтечей;
   Меткий ум сверкал в его рассказе;
   Быстродвижные черты лица
   Изменялись непрерывно; губы
   И в молчанье жизненным движеньем
   Обличали вечную кипучесть
   Зоркой мысли. Часто едкой злостью
   Острие играющего слова
   Оправлял он; но и этой злости
   Было прямодушие основой -
   Благородство творческой души,
   Мучимой, тревожимой, язвимой
   Низкими явленьями сей жизни.
  
   Как теперь гляжу на них обоих -
   На того и этого. Один,
   Весь проникнут таинством мечтанья,
   Не легко мог ладить с этой жизнью,
   С этою существенностью, где
   Иногда вменяют в преступленье
   И мечту святую. Оторваться
   Трудно было жертвоносцу музы
   От заветной думы, от приманки
   Тайной мысли - даже и тогда,
   Как бывал он в чинной раме света,
   Где поэту надо спрятать душу,
   Чтоб спастись порою от насмешки
   Жалкой и тупой, но ядовитой.
   В мире, где и добродетель даже
   Не всегда терпима и уместна,
   В этом мире, где она должна
   Время знать и появляться кстати,
   Неизбежны тяжкие боренья
   Для души, прекрасным увлеченной.
   Но певец Ундины мог зато
   Ладить сам с собою в глубине
   Теплой веры, с глазу на глаз с сердцем,
   Будучи земли сей милым гостем,
   Он умел и здесь, в гостях, быть дома, -
   И сгущенный мрак земной невзгоды
   В мощной ширине души поэта
   Должен был редеть и уясняться,
   Разрешался в туман прозрачный,
   Озаренный радугой фантазий.
   Страсть его в молитву обращалась,
   В фимиам и жертву Божеству.
   А другой - стать властелином жизни
   Был способен, силой крепкой воли
   Отрешиться от мечты порою
   И взглянуть на вещи метким взором,
   Проницающим и самый камень,
   Светом называемый; зато
   Совладать с собою было трудно
   Этому гиганту, - с бурным чувством -
   С этим африканским ураганом -
   Он себя не мог преодолеть.
  
   Но земное резкое несходство
   Двух поэтов - их не удаляло
   Друг от друга, - общий признак Бога -
   Вдохновенье - ставило их рядом
   Под одно Божественное знамя,
   Братской дружбой руки их смыкая. -
   Отчего ж, я думаю порой,
   Меж людьми горят вражда и злоба?
   Ратники несходных вер и мнений,
   Разных сил, в вооруженьях разных -
   Разве не должны они как братья
   Узнавать друг друга по призванью,
   Ясному в значенье человека?
   Не одно ль над ними веет знамя -
   Божье знамя? Не к одной ли битве
   Против зла - единого врага -
   Ополчил их вечный Вождь Небесный?
  
   Помню: уезжая в край далекий,
   Где ждала невеста молодая
   Нашего Жуковского, он молвил:
   "Вот - нашел я музу на земле.
   Еду к ней под золотое небо.
   Там я кончу поприще земное.
   Вспоминайте обо мне! Простите!"
   Он уехал. Много дней промчалось.
   Там - в Германии - полуродной
   Нашему мечтателю, в отчизне
   Шиллера, которого нам, русским,
   Воссоздал он, чью живую душу
   Из своей всеемлющей души
   Перелил в доступное нам слово,-
   Там - в беседе с мудрецом Гомером
   Жил он и, божественного старца
   Восприемля вещие рассказы,
   Отражал их нам в волшебных звуках
   Русского гекзаметра и веял
   В сердце наше греческою жизнью.
   Так себя он продолжал и кончил.
  
   Тот - кипучий, прежде отлетевший
   В лучший мир, безвременною смертью
   Сорван был, когда поэта гений
   Лишь вполне развил свою могучесть.
   Он широким, львиным перескоком
   В вечность перенесся, до конца
   Верный быстроте своих движений.
   Вдруг сказал он: "Кончено",- и, бросив
   Нам свой прах, душой воспрянул к небу.
   Этот - от своих единоземцев
   В удаленье - долго испарялся,
   Чистым воздымаясь фимиамом.
   Он, вдали, как призрак светоносный,
   Более и более терялся
   В глубине безоблачного неба,
   И, как звук, эоловою арфой
   Изнесенный, замирая сладко,
   Утихал он,- и - конца не слышно,-
   Он и исчезая продолжился.
  
   Тот хотел как будто б самой смертью
   Вдруг расторгнуть вечную преграду,
   Что живых от мертвых отделяет,-
   Распахнуть нам настежь эти двери ,
   И открыть нам миром в полном блеске
   Неба светозарного пучину.
   Этот, мнится, возносясь, хотел лишь
   Отодвинуть только край завесы,
   Между небом и землей простертой,
   Чтоб не вдруг сиянием безмерным
   Поразить нам немощные очи,
   К сумраку привыкшие земному.
  
   И его не стало... Нет обоих!
   Их не стало, но святые звуки
   Лир их сладкострунных вечно живы.
   Тот нам в душу пламенные ямбы
   Мечет и, упругой сталью слова
   Проводя глубокие бразды
   По сердцам, оледенеть готовым,
   Вспахивает почву, обжигая
   Корни закоснелые, и зерна
   Вбрасывает мысли плодотворной
   И живого, трепетного чувства
   В этот прах, побеги вызывая
   Чудной жизни из юдольной грязи.
   Этот - льется звучными слезами,
   Жаркими, истекшими из сердца,
   Где горит огонь неугасимый,
   Но, в земной прохладной атмосфере
   Освежаясь, падают оне,
   Как роса, на грудь земли несчастной,
   Чтоб ее, иссохшую, увлажить,
   Умягчить и утолить ей жажду,
   А потом они восходят снова
   Легким паром, смешанным с дыханьем
   Ими орошенных злаков дольних
   И цветов, в свое родное небо -
   К вечному истоку своему.
               &nbsp;            1852
  

Ф. И. ТЮТЧЕВ

30. ПАМЯТИ В. А. ЖУКОВСКОГО

  

1

  
   Я видел вечер твой. Он был прекрасен!
   В последний раз прощаяся с тобой,
   Я любовался им: и тих, и ясен,
   И весь насквозь проникнут теплотой...
   О, как они и грели и сияли -
   Твои, поэт, прощальные лучи...
   А между тем заметно выступали
   Уж звезды первые в его ночи...
  

2

  
   В нем не было ни лжи, ни раздвоенья -
   Он все в себе мирил и совмещал,
   С каким радушием благоволенья
   Он были мне Омировы читал...1
   Цветущие и радужные были
   Младенческих, первоначальных лет...
   А звезды между тем на них сводили
   Таинственный и сумрачный свой свет...
  

3

  
   Поистине, как голубь, чист и цел
   Он духом был; хоть мудрости змииной
   Не презирал, понять ее умел,
   Но веял в нем дух чисто голубиный.
   И этою духовной чистотою
   Он возмужал, окреп и просветлел.
   Душа его возвысилась до строю:
   Он стройно жил, он стройно пел...
  

4

  
   И этот-то души высокий строй,
   Создавший жизнь его, проникший лиру,
   Как лучший плод, как лучший подвиг свой,
   Он завещал взволнованному миру...
   Поймет ли мир, оценит ли его?
   Достойны ль мы священного залога?
   Иль не про нас сказало Божество:
   "Лишь сердцем чистые, те узрят Бога!"2
    &nbsp;                         Конец июня 1852
  

31

  

* * *

  
   Прекрасный день его на Западе исчез1,
   Полнеба обхватив бессмертною зарею,
   А он из глубины полуночных небес -
   Он сам глядит на нас пророческой звездою.
         &nbsp;                       11 апреля 1857
  

32. 17-е АПРЕЛЯ 1818

  
         На первой дней моих заре,
      То было рано поутру в Кремле,
      То было в Чудовом монастыре,
      Я в келье был, и тихой и смиренной,
      Там жил тогда Жуковский незабвенный.
         Я ждал его, и в ожиданье
   Кремлевских колколов я слушал завыванье.
            Следил за медной бурей,
      Поднявшейся в безоблачном лазуре
      И вдруг смененной пушечной пальбой, -
      Все вздрогнули, понявши этот вой.
      Хоругвью светозарно-голубой
   Весенний первый день лазурно-золотой
      Так и пылал над праздничной Москвой.
      Тут первая меня достигла весть,
         Что в мире новый житель есть
         И, новый царский гость в Кремле1,
      Ты в этот час дарован был земле.
         С тех пор воспоминанье это
            В душе моей согрето
         Так благодатно и так мило -
   В теченье стольких лет не измен<яло>,
   Меня всю жизнь так верно провожало, -
         И ныне, в ранний утра час,
   Оно, все так же дорого и мило,
         Мой одр печальный посетило
   И благодатный праздник возвестило.
            Мнилось мне  всегда,
   Что этот раннего событья самый час
   Мне будет на всю жизнь благим
                       предзнаменованьем,
   И не ошибся я: вся жизнь моя прошла
      Под этим кротким, благостным влияньем.
         И милосердою судьбою
         Мне было счастье суждено,
         Что весь мой век я <над собою>
         Созвездье видел все одно -
   Его созвездие, - и будь же до конца оно
      Моей единственной звездою
         И много-много раз
   Порадуй этот день, и этот мир, и нас...
        &nbsp;                   17 апреля 1873
  

А. Н. МАЙКОВ

  

33. ЖУКОВСКИЙ

  
   В младенческих годах моих далеко
   Мне видится его чудесный образ...
   Как будто бы меня, еще ребенка,
   При факелах, в готическом соборе,
   Средь рыцарей, он, величавый старец,
   В таинственный союз их посвящает...
   И рыцарства высокие обеты
   Я говорю за ним - и чую в страхе,
   Что прозреваю в мир, тогда впервые
   Открывшийся очам моим духовным...
   Он говорит о Вере, о Надежде,
   И о Любви, и о загробной жизни
   И сам как бы на рубеже земного
   Стоит, вперяя взор открытый в Вечность...
   И у меня в восторге бьется сердце,
   И отдаюсь я весь святому старцу,
   И странствовать иду за ним по свету...
  
   По манию жезла его повсюду
   Из глубины времен миры выходят...1
   Таинственный Восток разоблачился -
   Та даль веков, когда между людьми,
   Прияв их образ, странствовали боги,
   Их посвящая в тайны искупленья, -
   Та даль веков, когда богатыри,
   Как первые избранники из смертных,
   Вступали в бой со злобной силой мрака
   И обществам в основу полагали
   Служенье духу и предвечной правде...
   От Индии и от пустынь Турана,
   От вечного Голгофского креста,
   Сквозь темный мир Европы феодальной -
   К горящему меня привел он граду2...
   Я увидал средь пламени и дыма,
   Порою разрывавшихся от вихря,
   Кремлевские белеющие стены.
   "Вот,- он сказал,- вот жертва искупленья,
   Пред коей выше - только крест Голгофский!
   Мы принесли ту жертву всем народом,
   Да тленные сокровища искупят
   Сокровища, которые прияли
   С Евангельем в свой дух мы с дня крещенья
   И множили веками бед великих, -
   Сокровища, которыми в народах
   Отличена и создалась Россия!
   Пади ж пред ней, пылающей Москвой!
   Ее святынь уразумей глаголы!
   Пади пред ней, благодаря Творца,
   Что жребий дан тебе ее быть сыном!
   Моли Творца, чтоб и свою крупицу
   Ты в общее принес бы достоянье,
   Для высшего приготовляясь мира!
   Здесь свято долг свой на земле исполни, -
   Да общим всех трудом на благо ближних,
   Проникновеньем сердца благодатью
   И просветленьем разума любовью
   Рассеется господство лжи - и будет
   Мир на земле, благоволенье в людях
   И прославленье здесь и в вышних Бога!"
  
   Великий старец! Он свою "крупицу"
   Принес и, светлый, в мир переселился,
   В который здесь, как бы сквозь тонкий завес,
   Уж прозревал душою детски чистой...
   И на Руси недаром прозвучали
   Его слова... Нет!.. Падали, как зерна,
   Они в сердца, уготовляя их
   К великому... И между посвященных
   Им отроков и тот был - кроткий сердцем, -
   Кого Господь благословил на деле
   Осуществить во благо миллионов
   Учителя высокие заветы...
                                       1883
  

Я. П. ПОЛОНСКИЙ

  

34. ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ ЯНВАРЯ

  
   Две Музы на пути его сопровождали:
   Одна - как бы ночным туманом повита,
   С слезою для любви, с усладой для печали,
   Была верна, как смерть, прекрасна - как мечта;
  
   Другая - светлая, - покровы обличали
   В ней девы стройный стан; на мраморе чела
   Темнел пахучий лавр; ее глаза сияли
   Земным бессмертием - она с Олимпа шла.
  
   Одна - склонила путь, певца сопровождая
   В предел, куда ведет гробниц глухая дверь,
   И, райский голос свой из вечности роняя,
   Поет родной душе: "Благоговей и верь!"
  
   Другая - дочь богов, восторгом пламенея,
   К Олимпу вознеслась и будет к нам слетать,
   Чтоб лавр Жуковского задумчиво вплетать
   В венок певца скорбей бессмертных Одиссея.
     &

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 295 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа